Цитаты

Раиса Майстренко


«Не пущу! — будто что-то чувствовал дед Петя. — Циля — наша невестка, часть нашей семьи, да мы себе в жизни не простим, если с ней и детьми что-то случится! Что мы сыну скажем?». Бабушка Таня причитала, просила нас не забирать. В итоге, после долгих споров, старшие решили: Циля и Рая едут в Палестину, а Валика к нам потом привезут, когда мы там устроимся. Бабушка Таня пошла следом за процессией — нас провожать.

Народу было видимо-невидимо! Люди толкали перед собой какие-то тачки, тащили чемоданы и узлы, катили коляски, стариков, которые не могли идти сами, несли на одеялах…

Сейчас говорят, у евреев была возможность эвакуироваться и советская власть им чуть ли не предлагала это сделать, прямо по домам ходила. Не знаю. Бабушка моя такого не помнила, чтоб к маме моей кто-то приходил и предупреждал ее как еврейку и жену красноармейца. И потом, если бы люди знали, какой ад их ждет, разве было бы их тогда так много? Только в первые два дня расстреляли около 36 тысяч! Неужели не эвакуировались бы, если б могли?..

Но тогда никто ни о чем таком не думал. Шли себе и шли. Первая остановка была возле стадиона «Старт» на Куреневке. Помню, мне очень хотелось есть, и я крутилась возле каких-то банок с вареньем, больших, блестящих, с широкими горлышками, обвязанными белой тканью. Очень хотелось открыть и попробовать, но сил было мало, сама не могла… И вдруг какие-то крики, плач, люди побежали вперед — смотреть, что происходит. А там фашисты с автоматами гнали колонну пожилых мужчин в одном белье, избитых, окровавленных… Позже я спрашивала у родных: что это за белые дедушки? Оказалось, киевские раввины. Прежде чем расстрелять в Яру, их жестоко пытали, и они уже точно знали: никакая Палестина нам не светит.

<…>

Так мы подошли к месту, где разлучали семьи: мужчин толкали в одну сторону, женщин и детей волокли в другую. Тут уж моя бабушка, необразованная, но очень мудрая женщина, сообразила, что делать — вытащила паспорт и начала им креститься, приговаривая: «Смотрите, я русская! Рус-ска-я!». Это заметил полицай, подбежал, сбил ее прикладом на землю: «Ану цить! Тут усі жиди!». Удар был такой силы, что разбил бабушке плечо. Если бы пришелся на мою голову, размозжил бы точно.

Подошел немец, кивнул на нас: «Юде?». Полицай, правда, плечами пожал: «Каже, шо руська». Немец поднял бабушку за шиворот и из колонны выбросил. Все это время я висела у нее на шее, мамы рядом уже не было…

Обезумев от боли и страха, баба Таня побежала в толпу — и люди расступались, давая дорогу. Никто не остановил, и никто за нами не гнался. Увязалась только какая-то девочка лет 13-ти. Куда бежать, бабушка не понимала: она не киевлянка, из Чернигова, местность знала плохо. Мы спрятались на кладбище среди могил, и баба Таня, обнимая меня и ту чужую девочку, со слезами на глазах приговаривала: «Тише-тише-тише, тише-тише-тише…».

Так мы просидели до темноты, чтобы никто, не дай Бог, не заметил и не загнал опять в то жуткое место, а потом стали искать дорогу домой. Вскоре девочка сказала, что знает, где живут ее родные, и ушла, а баба Таня со мной на руках побрела домой»